Мечтательная дура forever


Некоторые товарищи – не будем показывать пальцем – давеча пожурили меня за недружелюбную мутность публичных высказываний. И были, в принципе, правы: если уж говоришь «а» — говори и «б» и все остальные буквы. Поэтому расскажу историю.

Страшно и подумать сколько лет назад, приблизительно вчера, я была юной и глупой начинающей авторкой, понаписавшей к тому моменту премного – штук 25 – нервных песенок. Песенки пользовались определенной популярностью, авторка, натурально, тоже, так что решено было записывать альбом. То есть это называлось громким словом «альбом», на деле же было любительской записью в домашней студии Жени Слабикова, с которым меня познакомили друзья-москвичи. Так как на гитаре я играла, по моему собственному разумению, весьма посредственно, то великодушный Олег Городецкий вызвался мне аккомпанировать, а старинный приятель выделил на пару недель пустующую квартиру для наших с Олегом музыкальных штудий: аматёры чистой воды, мы все же пытались придать своим занятиям некий вид профессионализма, хотя бы посредством судорожных репетиций в последний момент.

Процесс записи я помню на удивление хорошо, но отрывочно. Вот мы едем в студию к Слабикову с Ярославского вокзала – кажется, в компании Белого, который меня собственно и свел с Женей, и Пети Трубецкого, который будто бы эту запись фиксировал на кинопленку. (Когда мне будет лет восемьдесят, я, возможно, наберусь смелости посмотреть это «кино»). По рунету, кстати, бегает мое фото, сделанное в тот день: я на нем счастливая, щекастая и почему-то я на нем в маленьком черном платье, хотя ехали мы за город… видимо, из-за Трубецкого, точнее, его техники. Князь с кинокамерой – это страшная сила. Помню, что студия у Слабикова была в каком-то подмосковном садоводстве, но почему-то мы еще заезжали в его квартиру в Мытищах, где он мне гордо рассказывал, как записывал «самого Митяева» — или кого другого «самого»? Помню, как напев свою «партию», оставила мужиков трудиться над аккомпанементом, пошла в сельпо за хлебом с колбасой – и заблудилась: кто ж знал, что там у каждого третьего дома калитка наперекосяк и дрыном запирается? Прогулка, кстати, вышла боком: воспользовавшись моим долгим отсутствием, мальчики подзписали мне в одну песенку синтезатор, о чем я после отчаянно жалела. Еще помню, что как-то я приехала на запись одна, и Женечка решил ко мне, что называется, подкатить. Я так изумилась, что не знала, как реагировать: в те времена я еще искренне верила, что в постель мужчина и женщина ложатся исключительно по большой и чистой любви, все же прочее – удел животных. В результате все как-то рассосалось, но осадочек, как видите, остался.

Записались мы очень быстро – что вполне очевидно из качества готового продукта… ну, да что уж теперь по этому поводу страдать. Тогда же все казалось отличным. Слабиков «свел» запись на мастер-кассету – где-то этот раритет у меня до сих пор валяется. Название придумалось быстро – по самой популярной на тот момент песне: «Мечтательная дура». Оставалось придумать нетривиальную обложку. Что удивительно, с моей-то дырявой памятью, я до сих пор помню ту комнату в квартире Лены и Олега, и где стоял стеллаж, и с какой полки Городило с воплем: «Ааа, я знаю, что там должно быть!» — достал альбом Босха. Потом мы еще ездили с этим альбомом к каким-то далеким знакомым, чтобы увеличить и отсканировать нужный фрагмент: сейчас это уже трудно представить, но в середине девяностых у нас не было сканеров, принтеров и Яндекса, в котором найдется все в любом разрешении.

Так появилась эта кассета, эта обложка и название, продемонстрировавшее, увы, неувядающую актуальность применительно к впс. Но как бы я удивилась тогда, если бы кто-нибудь мне поведал, что не художественным альбомом едино жив человек. Что можно запросто купить билет, слетать в Вену, сходить в музей, где этот самый «Страшный суд» выставлен – без всякого защитного стекла, вы можете себе это представить? – и изучить его, сантиметр за сантиметром, в мельчайших подробностях; а на выходе прикупить открытку с отличнейшей репродукции именно того фрагмента, каковой мы так тщились качественно отсканировать двадцать с лишним лет назад. Знаете, я там долго стояла. И сидела. Полчаса, не меньше – девушка-охранница даже занервничала. А как бы я ей все это объяснила? Что я тут пришла посмотреть на собственную молодость и дурость, и тихо тащусь по этому поводу? Потом сделала селфи на фоне — чего в музеях до сей поры не делала никогда — и пошла себе восвояси.

Для тех, кому надоело барахтаться в бочке мемориальной лирики, добавлю ложку искусствоведческого меда. Во-первых, я теперь знаю, что у Босха есть два «Страшных суда» — и это два разных триптиха, не копии. Со вторым я разминулась ровно год назад в Брюгге, о чем горько сожалела – не подозревая, что это не мой Суд. Так что теперь основной резон нанести повторный визит этой идиллической обители лебедей, мохнатых домиков и восхитительного шоколада утерян; с другой стороны, можно заняться сравнением и поиском подобий. Впрочем, есть вероятность того, что Босх из Брюгге – не Босх вовсе, а кто-то из его учеников или последователей. На настоящий момент в некоторых источниках триптих упоминается, как принадлежащий Босху, а для других его вовсе не существует. Примечательно и то, что упоминания о Босхе в коллекции на сайте Музея сейчас нет, хотя теперь, после «In Brygge», никакого значения это не играет: что значит мнение искусствоведов после того, как перед «Судом» постоял Колин Фаррел?

  

Что же касается Венского «Страшного суда – то здесь очевидны и авторство, и история.  Принадлежащий собранию Венской Академии Художеств, сейчас, на время реставрации здания Академии, триптих выставляется в Театральном музее.  Считается, что он выполнен в 1504  году по заказу наместника Нидерландов Филиппа Красивого – и почти невозможно себе представить, что приблизительно в это же время Микеланджело расписывал Сикстинскую Капеллу. СС – это самое масштабное из уцелевших произведений Босха; слева изображен рай (выписанный значительно менее убедительно), справа ад, в центре, натурально, чистилище и судебная троица в облацех, Где-то посередине между небом и землей, но ближе к раю, нежели к аду, и вышагивает моя аватарка. В прикупленном мной альбоме ей посвящен целый абзац. Оказывается, искусствоведы до сих пор спорят, какой из грехов она воплощает: сладострастие или гордыню. В пользу первого – танцующий с барышней адский ящер: танец почитался тогда занятием греховным, отвлекающим праведника от трудов во славу божью. Однако же весь вид красотки, от мечтательно-презрительного взгляда до вычурной позы демонстрирует ее полное равнодушие к ящерам, змеям и прочим блудливым тварям. Так что простор для толкований остается, тем более, что все семь смертных грехов на картине изображены неоднократно и без особой системы – фантазия художника безгранична. Сколько бы ни было у него последователей во все времена — а такой изобретательности в изображении греха и причитающегося за него возмездия, пожалуй, не найдешь ни  у кого. Но при этом вся эта безумная чертовщина удивительно притягательна. Некий испанский монах писал: «В то время как другие художники изображали человека таким, какой он снаружи, только Босху хватало мужества рисовать его таким, каков он изнутри» — может быть, в этом-то все и дело, и потому так тянет человечество к его припадочным бесам? И я, получается, тоже нарисована им изнутри, такой, какой всегда была и остаюсь, несмотря на полнейшее физическое несоответствие.

Я еще долго могла бы разглагольствовать по поводу Босха, но пора и честь знать. Но вот что любопытно: а насколько хорошо его знали Фрейд и Достоевский? Надо бы поискать…